[VK ссылка] Предисловие

Предисловие В глубоком-глубоком старом и давно позабытом за ненадобностью колодце, приютившемся посреди одного из маленьких внутренних двориков дворцового комплекса Сената, у самой поверхности холодной, как лед, воды жило эхо. Оно ловило то, что залетало сюда из внешнего мира, наполняя сумрачное пространство призрачным шепотом, дробящимся смехом, коварными стратагемами, осторожными переговорами и крадущимися шагами, что подслушало вольно и невольно. Когда-то чаще всего это был звон опускающейся цепи с ведром, плеск воды, стук капель, но потом колодцем перестали пользоваться, и эхо хранило и повторяло голоса людей, пришедших во дворик или проходящих через ближайшие галереи, лай собак охраны, шелест страниц перелистываемых документов… оно крало все, до чего могло дотянуться, и множило свои сокровища, столетиями накапливая богатства падающего звучания… Каждое событие, сказанное слово, свершенное действие, движение мысли есть нечто, принадлежащее не отдельному индивиду или его памяти, все принадлежит миру и имеет последствия и воплощения. Думают, что принятая в сознание и оставившая его мысль исчезает бесследно в пространстве. Это глубокое заблуждение - мысль не исчезает и не может исчезнуть. Мысль оставляет свой след, чтобы возродится снова при соответствующих условиях и обстоятельствах, порождая новое в реальности бытия. Каждая мысль соединяет нас с созвучными ей слоями пространства-времени и насыщает наш разум. Незримая мысль имеет свою яркую зримость гораздо более могущественна, чем кажется на первый взгляд… Ничто… Ничто не проходит бесследно. Завесою плотной мира земного закрыта действительность от человека, но за нею – большая реальность мира незримого, где все ясно и четко запечатлевается и хранится. Все что происходит в нашей жизни - любовь, дружба, ссоры, расставания, счастье, горе - все это остается не только в нашей памяти и сердце. Все события, эпоха за эпохой, эхом отдаются как шаги по галереям над маленьким двориком с колодцем, которым давно не воспользуются, к дверям, которые так и не открыли когда-то, но распахнут сейчас или в будущем… Кто знает? Только эхо, притаившееся в колодце… *** Он сидел на берегу реки. Течение несло рано начавшие желтеть и опадать листья прочь, где-то в верховьях вод уже заявляла свои права близящаяся осень. Со временем листья совсем намокнут, развалятся, опадая на дно, и никто не вспомнит о них. Он сидел с лютней в руках, а рядом лежал изукрашенный арбалет и колчан с черными стрелами, несущими его личный знак - три серебристые полосы. Так давно он не брал в руки инструмент, но зачем-то хранил, боясь расстаться с очередным осколком былого… очень далекого прошлого… почти как те листья, уносимые потоком, что еще немного и станут этим самым позабытым прошлым. Он взял несколько аккордов, переходя из тональности в тональность, и заиграл мелодию, простую и незамысловатую, но до боли знакомую. Пальцы, хоть и отвыкшие от струн, всё помнили. Он играл и наслаждался музыкой, пускай мелодия и не вышла идеально, но сейчас это было неважно. Сзади кто-то зашуршал. Рука соскользнула с грифа, а в ладонь мгновенно скользнул метательный нож, музыка прервалась. Он оглянулся - никого. Искусного следопыта и убийцу провел ветер. Сидящий рассмеялся, искренне и беззаботно, как не делал этого давно. Солнце клонилось к закату. Он знал, что светило вскоре скроется. Свет пробивался из-за облаков, пылал, но это было безопасное пламя, не чадящее сгорающей плотью. Рядом стрекотали сверчки, а где-то вдали щебетала назойливая вечерняя птаха. Он смотрел на солнце, что как модный художник окрашивало облака в желтый, розовый, затем в фиолетовый. Вскоре дорогу к Столице накроет ночь, бархатная и по-августовски теплая. День был тяжелым, следовало хорошо отдохнуть, и сегодня он мог себе это позволить, а завтра его звала дорога и новый заказ... *** …пехотинцы центра стояли фалангой в плотном строю. Первая шеренга состояла из солдат, воткнувших тупые концы оружия в землю и устремивших наконечники в сторону противника, вторая была вооружена клевцами и короткими алебардами, в третьей и четвертой – снова стояли пикинеры, в глубине строя прятались арбалетчики и мушкетеры. Невероятно трудно устоять перед несущейся на тебя бронированной конницей в открытом поле, если ты пехотинец, этот страх заложен в человеческую природу. Преодолеть его невозможно, только привыкнуть, вынося на время за скобки. Новый бой и снова придется бороться с непреодолимым желанием бросить все и бежать… бежать подальше от несущейся на тебя плотной массы лошадей и людей, закованных в тяжелое железо и от того кажущихся неуязвимыми. В Эрлинской школе коронных сержантов, из которой Орнульда Шверца выгнали за нерадивость, их наставник одноногий майор Пауль Зигман вещал, чеканя слова и делая значимые паузы: «Нравственное влияние, присущее кавалерии, которым она часто больше делает, нежели своими пиками и клинками... если сплоченная кавалерийская масса... отважно... летит на пехоту, то... неприятное чувство охватывает эту последнюю, так как каждый отдельный человек остается простым смертным… чувство это может перейти в панический страх… особенно если конница явится неожиданно... физически невозможно, чтобы пехотинец устоял против лошади, несущейся на него во весь опор… даже хорошая пехота выдержит натиск конницы лишь если та… дурно управляема… имеет изнуренных лошадей… действует на вязкой или скользкой местности.» Что ж… Король Эрик и его полки уже несколько раз опровергли эти утверждения, дай Тодий и Тринадцать Апостолов, поспорят с ними и сегодня на полях близ Терси. Генерал ван Вельтем спешился среди своей пехоты и, приказав адъютанту отогнать лошадь в тыл, встал в строй. Король увел кавалерию и приказал устоять, и генерал намеревался это сделать во чтобы то ни стало. Солдаты ужасно боялись предстоящего боя, не было возможности к отступлению, а враги приближались – земля дрожала под шипастыми копытами тысяч коней жандармских полков. Еще рявкали пушки, но всем было понятно, что не они сегодня сыграют решающую роль. Каждый молился на месте, исповедуясь стоявшим рядом товарищам, люди сбивались поближе друг к другу. Так они ощущали себя больше похожими на каменную стену, что способна выдержать определенные судьбой испытания. Левое крыло армии Короля перешло неглубокие притоки Гроте-Терси, быстро перестроилось, и атаковало правый фланг маршала де Арма, разогнав попутно легких стрелков, укрывшихся за плетеными изгородями и кустами брошенной деревеньки, запылали подожженные дома. А вот центр и левый фланг люцийцев своего движения не остановил, пропуская колонны тяжелой кавалерии, разворачивающейся в движении и набирающей разбег. Отсветы солнца слепили, отраженные начищенной и разукрашенной броней, мельтешение флажков на пиках размывало взгляд. Дрожь земли усиливалась по мере приближения сомкнутых рядов. Выставленные коронной пехотой пики склонились, копья задних рядов легли, упираясь, на плечи впереди стоявших сослуживцев. Грянул нестройный залп аркебуз и мушкетов, захлопали стопоры арбалетов. Часть всадников придержала коней, пытаясь избежать, нацеленных в них жал, но большинство со страшным грохотом сшиблось с пехотой, стараясь разорвать строй и проникнуть в глубь рядов. Все смешалось… *** … шорох когтей заглушил хриплое дыхание уставших воинов. Непрост и кровав был путь рыцарей, следующих за своим будущим королем, в эти извилистые катакомбы под холмами. Местные вожди со своими ближниками, мрачные служители культа Владыки окрестных земель, его стража, состоящая из чудовищ, чьи движения были гораздо быстрее, чем мог улавливать взгляд… все они встали на пути их маленького отряда… и все они пали под ударами благословенных молитвами клинков. Тень двигалась в свете дрожащих факелов, заслоняя собой груды небрежно брошенных у угловатого трона драгоценностей, скользя по неровной поверхности пещеры размытым контуром. Ужас наполнял пространство, проникая повсюду. Он завораживал, заставлял приклонить колени и подчиниться ему, замереть, закрыв глаза, и не двигаться. Лишь трое устояли - двое прикрываясь потрепанными щитами и выставив перед собой зазубренные клинки, третий - шепча охрипшим голосом молитву и сжимая окровавленной рукой крест с прозрачным камнем на груди. Демон в один шаг оказался среди своих жертв. Он слышал их стоны боли, он знал, что они не захотят и не смогут сопротивляться, тела ослабли, глаза потускнели, и разум перестал дарить надежду на спасение… Пусть вся энергия их последнего крика взлетит над беззащитной плотью, и он – Владыка - подхватит ее, наступит миг его торжества, экстаза победы, упоения властью. Пусть вид последних конвульсий, склоняющихся перед его мощью, наполнит восторгом и упоением... Молящийся замолчал, кладя руки на плечи товарищей, которых окутал прозрачный невесомый свет. Клинки наклонились вперёд, делая разящий противника выпад, и их лезвия окутало мерцающее алое пламя. Вой боли пронёсся над сводами, заставляя камни с грохотом осыпаться вниз. Следующие атаки пришлись в сгустившуюся тьму, внезапно обретшую плотность. Споткнувшись о невидимую преграду, смертоносные лезвия выбивали сверкающие искры. Стоявшие впереди отбросили щиты и с присоединившимся к отчаянной атаке товарищем осыпали демона ударами. Но силы не безграничны, и один из соратников спотыкается, падая на пол, слезинка набухла и покатилась по искаженному лицу второго, также начавшему оседать, теряя сознание. Слабое свечение окутало руку последнего воителя, ему удалось прорваться ближе и схватить противника за горло. Короткий вой, сжимающий сердце вновь гулко отразился в зале… Пришедшие в себя благородные рыцари будущего короля и властителя земель Арены узрели его стоявшим посреди пещерной залы. Меч его почернел от копоти, кольчуга была разорвана, тело изранено, но в руке он крепко сжимал друзу алых кристаллов, с которых капала кровь… *** Между холмов с пожухлой травой лежит человек. Его конь, понурив голову, стоит чуть в отдалении. Он уже сдался. Слезящиеся от усталости янтарные глаза безучастно смотрят на уже намокшее от моросящего дождя тело хозяина. Что заставило пут... (показаны первые 10000 символов)